Самарские судьбы

Самара - Стара Загора

лирика,проза

+4400 RSS-лента RSS-лента
Автор блога: Наталья Колмогорова
Семейка Спагетти
Жили да были на свете Спагетти,
И были у них очень странные дети!
Все дети – как дети, все дети – как дети,
Но очень уж странные дети вот эти:
Если на вилку усядутся с ложкой,
Свесят немедленно тонкие ножки!

Папе и маме за деток неловко:
- Вот дети как дети – у Гречки с Перловкой,
Куда вы спешите, торопитесь, дети?
Дочурка Сиси и сынок Капулетти?
- Ах, мама! Ах, папа! Вы только заметьте –
Не могут быть все одинаковы дети!
Ведь столько всего интересного в мире,
А мы засиделись в каком-то гарнире…

Тут оба сбежали с насиженной ложки,
Чтоб рядом брести по ковровой дорожке…
И если вы встретите эти Спагетти,
Вы их обязательно в доме приветьте!
Вы их обогрейте, вы их накормите,
Вы их обязательно в дом пригласите!
Ведь если б не дети (куда уж без них!)
Тогда б не родился вот этот вот стих.
Обет молчания
Лето в разгаре.
Створки окна, будто створки большой раковины, слегка приоткрыты. Пара мух, занесённая вместе с горячим воздухом в избу, надоедливо жужжит над Шуркиным ухом.
Прямо над её головой, на белёной известью стене – отрывной календарь. Шурка двигает тяжёлый табурет поближе к стене и, забравшись на истёртую до зеркального блеска поверхность, забирается на него с большой осторожностью. Упадёшь – несдобровать!
Стараясь не сорвать с гвоздя выпотрошенный наполовину ежедневник, Шурка слюнявит палец и отрывает жёлтый полупрозрачный листок; вновь садится к столу и разглаживает лист бумаги так бережно, словно это - фантик от конфеты.
Шуркин пальчик бежит от цифры к цифре, от буквы – к букве, губы бесшумно шевелятся: «Пять… ав-гус-та… один… девять… шесть…один».

Звук ржавой калитки заставляет Шурку оглянуться и взглянуть в окно: бабка Ульяна, тяжело ступая отёкшими ногами, неспешно несёт дородное тело к невысокому крылечку, выскобленному мамкой до цвета обглоданной кости. Шурка заранее знает весь ритуал наизусть: сейчас бабка будет шаркать подошвами калош о половик в сенцах, неспеша снимет обувь, и осторожно, боясь поскользнуться на крашеных до зеркального блеска досках, пройдёт в избу, пригнувшись так, чтобы не удариться о низкую притолоку.
Бабка взглянет на сидящую за столом Шурку строго и печально, затянет и без того тугой узел платка под тяжёлым подбородком, перекрестится на образа и, не размыкая рта, полезет на печь.
Шурка, едва себя сдержит, чтобы не кинуться к бабке Ульяне и уткнуться носом в её мягкий живот, прижаться щекой к бархату цигейкового полушубка.
Шурка не понимает, отчего бабка Ульяна, всегда с нею ласковая и добрая, в такие мрачные дни не похожа на самоё себя.

- Ведьма! - крикнула на днях конопатая подружка Валька и для убедительности скорчила страшную рожу.
- Кто? – не поняла вначале Шурка.
- Бабка твоя, Ульяна - колдунья.
- Почём знаешь?
- Все говорят.
- Врёшь! – возмутилась Шурка и дала Вальке затрещину.
Валька размазала по лицу быстро набежавшие слёзы и убежала жаловаться мамке.
Рука у Шурки, как у бабы Ульяны – тяжёлая; такая же широкая тяжёлая кость, жёсткий смоляной волос, смуглая кожа и низкий, с хрипотцой, голос.
Шурка знает наверняка, что с бабой Улей они – будто два яблока с одного дерева, будто два волоса – с одной головы. И дело тут не только во внешнем сродстве: что-то тайное, идущее из самого нутра, не поддающееся описанию, роднит её с бабкой.

- Девку, ить, не себе рОдила, а свекрухе, - услышала ненароком Шурка от тётки, что приходила к ним дважды в неделю за козьим молоком.
- Разве в том дело – на кого похожа? – искренне удивилась Шуркина мамка. – Дал бы Господь счастья да здоровья... А кровь ихняя, Егоровская, сильнее нашенской, вот и победила.
Соседка покачала головой и, пробурчав «благодарствую за молочко», хлопнула калиткой.

Отца Шуркиного сельчане боялись не меньше, чем бабку Ульяну, и называли уважительно – «председатель».
Что означает это слово, Шурка не знала, но ей было приятно, когда сельские мужики, стягивая с головы картузы и фуражки, издалече кричали:
- ЗдорОво, председатель!
А встречные тётки всё время чего-то выпытывали и выспрашивали:
- Председатель, фураж когда подвезут?
- Пётр Егорыч, делянку под дрова определи, а то осень на носу.
В такие минуты Шурка гордилась отцом! Ходил батька стремительно, крупным шагом, размахивая руками; говорил громко, отрывисто, будто команды раздавал. И никого не боялся! Только вот с бабкой Ульяной у отца сложились странные отношения.
- Мама, вы меня позорите на весь колхоз, на всю «ивановскую»!
Брови у отца сходились к переносице, а возле губ появлялись глубокие складки.
- ЛюдЯм, Петруша, помогать не грех! Грех языками понапраслину трепать.
- Новую жизнь строим, мама. Коммунизм! А вы всё по-старинке, колдовством да молитвами.
- Не святотатствуй, охальник! Крещёный, Бога-то побойся…
Шурка не раз видела, как скрещивались, точно шпаги, две пары чёрных глаз – отца и бабки Ульяны. Чаще всего сдавался отец: хлопая в сердцах дверью, бежал из избы вон…

Шурка достала из комода карандаши, потрёпанную на изгибе тетрадь, задумалась на минуту, и, помусолив во рту «химический» карандаш нарисовала первый цветок. На тонюсеньком стебле одновременно распустились и синие, и красные цветы…
- Запоминай, Ляксандра! Это – медуница. Бронхи лечит и кровь обновляет.
- А эта травка как называется?
- «Кукушкины слёзки», или трясУнка, скоро цвесть будет.
- Кукушка-то зачем плачет, бабуль?
- Оттого кукует-плачет, Сашенька, что мать её прокляла, а пошто прокляла – я запамятовала… Всякая живность, Шура, плакать умеет, тока человечьему глазу того видеть не всегда дано… Ветку у древа сломай – и то заплачет; цветок сломай – пропадёт.
- Отчего ж ты цветы и травку рвёшь?
- Погоди, Шурка, подрастёшь маленько – всё тебе обскажу, всему научу. Всему - своё время… Ты пока названия-то запоминай - пригодится… Вон тот, у дороги, пыльный да неказистый, «подорожник» называется. Сила в нём большая, от многих хворей помогает: рану затянет, от кашля вылечит. А коли пчела укусила – помять надобно в руке да к месту укуса приложить, боль и утихнет…

Шурка слышит, как ворочается на печи бабка Ульяна, вздыхает тяжко. Шурка знает, что целых три дня придётся ей играть с бабушкой в «молчанку», и даже родителям не велено со старухой разговоры водить. Оттого, чтоб в числах не путаться, отрывает Шурка в такую пору от календаря листы, потому что каждый день у Шурки – на счету…

Однажды, когда Шурочка была маленькой, бабка Ульяна взяла её с собой в гости.
- Ты посиди, детонька, поиграйся. А я – скоро… На-ко вот тебе куклёнка.
Бабка посадила Шурочку на высокую перину, дала ей в руки голого пупса и цветные тряпочки, а сама вышла с хозяйкой в другую комнату. Шурка поигралась немножко с пупсом, надоело… Кое-как слезла с перины и заглянула в плохо прикрытую дверь… Тётенька, бледная, как мамкин халат для дойки, сидела на стуле посреди горницы, а бабка Уля брызгала на неё водицей и приговаривала:
- Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа, аминь!

А ещё Шурка помнит, как однажды мамка, тихая и рассудительная, поругалась с соседкой из-за бабки Ульяны.
- Отчепись ты, КлавдЯ! Тёмная твоя душа… Знахарка моя свекруха, слышь али нет? Знахарка, а не ведьма!
- Позвоню завтра, куда следвает! – трясла кулаком Клавдя.
- Тебе-то что за дело? Что за печаль? Мы тебе не мешаем, и ты нас – не тронь!
- Ишшо председателева жена называется!.. Ходют к вам всякие, всю траву околь дома вытоптали.
- Обожди, Клавдя, не приспичило ещё тебе! Худо станет – прибежишь как миленькая.
- Ага, щас! Кады рак на горе свистнет, тады может и прибегу!
Только Клавдя пришла намного раньше, не дожидаясь посвиста рачьего… Она долго толклась перед калиткой, а после, заискивающе глядя бабке Ульяне в глаза, как заевшая грампластинка, повторяла:
- Ульяна Пантелеймоновна, вылечи Христа ради! Вылечи Христа ради, Ульяна Пантелеймоновна…

Шурка отложила карандаш, влезла на табурет и оторвала от календаря ещё два тонюсеньких листочка, с цифрами «6» и «7». Шурка знала, что отец будет ругаться, дак и ладно! Так вернее, так – наверняка со счёта не собьётся.
Шурка разложила на столе листочки, горько вздохнула – три дня тишины! Конечно, родители будут с ней, Шуркой, разговоры говорить, мамка книжку почитает, только вот в Шуркиной душе всё равно наступает звенящая тишина…
- Мам, а почему бабушка такая?
- Какая - «такая»?
Шурка не могла подобрать подходящего слова.
- Ну, такая… Она болеет?
- Можно и так сказать… Чужие болячки на себя принимает, оттого Боженька уста бабке Ульяне и прикрывает, чтоб зараза на других не перекинулась, да чтобы силы новой набраться.
- А Валька бабу Ульяну «ведьмой» назвала.
- Глупая твоя Валька. Маленькая ещё, не понимает… Таких, как твоя баба Уля – одна на миллион.
- Одна на миллион?
Глаза у Шурки округлились – до миллиона она считать не умела, только до двухсот, но догадалась, что миллион – это как звёзд в небе. Не сосчитать!

Шурка услышала, как застонала во сне бабушка. Она сгребла карандаши в коробку, сложила стопкой календарные листы и сунула в ящик комода.
Ступая на цыпочках по скрипучему полу, чтоб не разбудить бабушку, тихо вышла в сенцы. Немного подумала и решительно толкнула дверь чулана. Шурка знает: бабушка не любит, когда сюда наведываются без её ведома. Шурка потянула носом – до неё отчётливо донёсся аромат сушёных трав, кореньев; запах чего-то тайного и неизведанного.
Шурка огляделась: над головой, аккуратными рядами свисали холщевые мешочки с целебными травами; на доске, прибитой вдоль стены, хранились банки со снадобьем – малые и большие, стекла тёмного и стекла светлого.
Сквозь маленькое мутное оконце чулана едва-едва проникал дневной свет…
Опасаясь мышей и внимательно глядя под ноги, Шурка двинулась вдоль стены, ощущая, как лёгкое чувство опасности и запрета покрывает тело мелкими мурашками.
В самом углу, прикрытый мешковиной, стоял бабушкин сундук.
Шурка откинула крышку и залюбовалась… Кусок новой дерюги, пахнущей почему-то сеновалом; отрез кумача; вязаная ажурная скатерть; пачка писем, истлевших от времени; подшивка старых газет, перетянутых бечевой… Но Шурка искала не это!
На дне, в самом углу сундука – заветная железная коробка из-под конфет. Шурка прочла: «Кон-ди-терс-ка-я фаб-ри-ка А. Пылинынъ». Здесь, среди поломанных брошей, старых, остановивших свой бег, часов, пуговиц, булавок и прочей мелочи хранилась необыкновенная безделица – медальон!
Шурка взяла медальон в руки – холод металла мгновенно обжёг её пальцы. Шурка нажала заветную кнопочку сбоку крышки, и медальон в который раз явил ей свою страшную тайну - небольшую прядь чёрных, как смоль, волос и маленькую чёрно-белую фотографию.
Шурка видела содержимое медальона много раз, но каждый раз открывала его с замиранием сердца…
Она поднесла фотографию к глазам и всмотрелась: молодая женщина в белом платье с рюшами держала на руках маленькую черноволосую девочку, которая как две капли воды, была похожа на Шурку!
Шурке на миг показалось, что это она сама сидит на руках у незнакомой барышни. Шурку почему-то пробил холодный озноб…

В тёмном углу чулана вдруг послышался шорох, и Шурка, с грохотом захлопнув крышку сундука, поднимая застоявшуюся пыль и пугая густую тишину, бросилась в ужасе прочь!
У калитки, нос к носу, она вдруг столкнулась с незнакомым дяденькой: тёмный костюм… грязные ботинки… на цыплячьей шее - круглая, желтушного цвета лысая голова.
Тут же, у соседнего столба, печально понурясь, стояла каурая кобыла.
- Тут ли живёт Ульяна Пантелеймоновна Егорова?
- Тута, - сердито ответила Шурка. – Только бабушка болеет, приходите потом.
- Когда – потом?
Дядька вытер рукавом обильный пот, бегущий по лицу, и шумно сглотнул слюну.
Шурка нахмурила брови, что-то подсчитывая в уме.
- Осьмого августа приходите.
- А сегодня никак нельзя? Издалека я приехал, по большой надобности.
- А раньше – никак! – Не сказала – выплюнула Шурка и, добавив «ходют тут всякие», не оглядываясь, рванула за околицу...

Шурка бежала, как оголтелая! Туда, где камышиное войско, высоко задрав коричневые головы, сторожит покой реки… Туда, где духмяные травы щекочут ноги, а высоко над головой, разрезая небесную хлябь крылами, носятся белогрудые ласточки…
Шурка никому не скажет ни про кулон, ни про его содержимое… Даже закадычной подружке - вредной Вальке!
Потому что она, Шурка, как две капли воды, похожа на свою бабушку. А ещё потому, что зреет в Шуркином сердце невиданная сила, наливается, словно колос – зерном, словно яблоко – соком, словно трава – пряным духом!
Но самое главное, потому, что Шурка, как и бабка Ульяна, умеет хранить обет молчания.
Про то и в писании от Матфея сказано: «Не то, что входит в уста, оскверняет человека, но то, что выходит из уст, оскверняет его».
2019
Кофе для Софьи
Утро вскипает, как в турке кофе,
Солнце играет в нэцкэ,
Крепкий напиток для милой Софьи,
Сваренный по-турецки.
Сон отцветает… Напиток горчит -
Софья пьёт кофе без сахара…
Солнце смеётся! У Софьи вид –
Как у японской сакуры.
Я для любимой сегодня – гуру,
Я для любимой – лама…
Если война – я без Софьи умру,
Жизнь без любимой – драма.
Софья делает первый глоток,
Кофе – крепче бальзама…
Запад горит и пылает Восток,
Дышит огнём Фудзияма.
Всякое было меж Софьей и мной –
Вкус у измены сладок!
После грозы, что прошла стороной,
В чашке остался осадок.
Если окрасится красным песок,
Скатится мир к катастрофе,
Кто ранним утром найдёт предлог -
Сварит любимой кофе?
Раннее утро, домашний уют,
Софья и солнце в квартире…
День начинается с этих минут
И продолжается в мире.
Живая водица
В деревне – утро… Благодатный миг!
А я – природы малая частица…
Под горкой, у ракиты, бьёт родник,
Иду туда – к блаженству причаститься.

Вдруг вёдер скрип в звенящей тишине
Затеял с петухами перекличку!
Пищит комар, и вьётся в вышине
Пичуга – желтогрудая синичка.

Застыли в дрёме чуткие дома,
Ещё не слышно сонных криков стада,
В молочной дымке тонет урема,
И вьётся повилика по оградам.

Сплетают травы радужную скань,
Босые ступни увлажнив росою…
Я ощущаю, как условна грань
Меж человеком, небом и землёю!

Черпну в пригоршню ледяной воды,
Вспугну невольно в речке отраженье…
В краю отцов оставлю я следы,
Я этих мест заветных продолженье:

Полей, лугов, где белый, словно лунь
Растёт ковыль, и скачут кобылицы…
А мне навстречу шлёпает июль,
Чтоб из ведра отпить живой водицы.
Зоркое сердце
Искала, теряла и вновь находила…
А сколько находок быльём поросло!
Но в жизни всегда я с удвоенной силой
Искала духовное в людях родство.

Искала повсюду: на море, на суше,
На южных широтах и там, где зима,
И если встречала подобную душу,
То счастлива этим надолго была!

Её узнавала легко, без ошибки -
По солнечным бликам в весёлых глазах,
Как будто качались в одной с нею зыбке,
И вместе сгорали в осенних кострах.

Во взгляде её нахожу одобренье;
Цвет кожи – не важен, не важен и чин…
Душа замирает в ответном движенье,
Без видимых «вдруг» и особых причин.

Из тех же молекул и атомов будто,
Из тех же галактик и тех же орбит…
Мне с нею светло даже пасмурным утром,
И холод – не страшен, и яд – не горчит.

Духовная связь – гармоничное скерцо,
Как редко я слышу дыханье твоё!
Но зорко лишь сердце,
Но зорко лишь сердце,
Но зорко лишь сердце
Моё.
Памяти взгляд
Каждый прожитый день
Оставляет на сердце зарубки,
Каждый друг или недруг
Оставляет на сердце печать!
А у Памяти взгляд –
Голубей, чем цветок незабудки,
И привычка неправым
И правым ошибки прощать.

Жизнь – короткий роман!
А слова – то правдивы, то лживы,
Жаль, что рукопись эту
Не исправить, не скомкать, не сжечь…
Наша Память – родник,
И пока мы с тобой ещё живы
Не иссякнет его
Говорливая тихая речь.

Память – преданный друг!
Мы едины, как звёзды и небо…
Не изгнать, не отречься,
Не солгать ни умом, ни душой,
Мне без Памяти жить –
Неприглядно, безумно, нелепо!
Все, которых люблю,
Навсегда и повсюду - со мной.

Жаль, изменит – легко!
С выраженьем лица проститутки,
Устыжусь её взора,
Как измены – чудак-однолюб…
А у Памяти взгляд –
Голубей, чем цветок незабудки,
Жар холодных объятий
И шёпот изменчивых губ.
Которых нет
А я всё чаще вспоминаю
всех тех, кого со мною нет,
с кем шла по берегу след-в-след
и в воду камешки бросала…
Кричало небо у причала
по отплывавшим кораблям,
и горизонта синий шрам
делил единое на части -
на "до" и "после",
"здесь" и "там",
а мне, бегущей по волнам,
приснилось счастье:
все те, кого со мною нет,
но чьи следы в песках прибрежных
прибой неистовый не смыл,
плывут в каноэ золотом,
и так светло, как будто днём!
А по-над морем - синий свет...
Мне машут те,
которых нет.
Нянюшкины сказки
- Ах, нянюшка, не спится что-то мне,
Утешила б меня какою сказкой…

- Послушай, Сашенька, рассказ о Петушке,
Царе Додоне, деве Шамаханской.

- Готов тебя я слушать до утра,
Пока горит ещё в лампадке масло,
Пока лютует за окном пурга,
Пока свеча в потёмках не погасла…

Слыхала, чай,
Как давеча к кормушке
Из лесу прилетали снегири?

- Слыхала, Саша…
Дивная пичужка,
А грудка – будто проблески зари!

- Ах, нянюшка, с утра возьмём салазки,
Поедем, покатаемся с тобой!

- Поедем… А пока послушай сказку,
Да очи измождённые прикрой:

«Давным-давно, у синей кромки моря,
Жил-был старик с проклятою старухой,
Познал он с ней немало в жизни горя,
Ведь жадный нрав – несчастие для духа»…

- Ах, нянюшка, какое это диво –
Твои преданья, сказки, небылицы!..

- Спи, дитятко! Ночь к юным - терпелива,
А эдак-то филонить - не годится…

Горит свеча, стекает воск слезою,
Бушует непогода за оконцем,
И кружится звенящей стрекозою
В руках у няни чудо-веретёнце.

Скользит меж пальцев тоненькая нить,
Колышутся испуганные тени…
Эпохи, времена соединить
Сумеет он – великий русский гений!

- Скажи-ка, няня, свет моих очей, -
Зевая, Саша у старушки спросит. –
А правда ли, что в сказке Чародей
Колпак и звёздный плащ, и ферязь носит?

А правда ль, что живёт на дубе Кот -
Знаток поверий, малый - со смекалкой?
И белочка орешки всё грызёт,
И плещется в морских волнах Русалка?

Ах, нянюшка, рассвета близок час!
Уж скоро утро стукнет к нам в оконце…

Над Русью, как волшебный вещий глаз,
Вставало ослепительное Солнце.

• Ферязь – мужская старинная одежда с длинными рукавами.
Анорексия любви
Я у себя – одна! Не верите? Честное слово!
Впервые я проверила на прочность данную аксиому (теорему без доказательств) в тот день, когда от меня ушёл муж.
Он забрал с собой не только третью часть нажитого за пять лет брака имущества, но и мою составляющую, моё естество, мою душу, мою природную сущность. Забрал всё, без остатка, со всеми недостатками и достоинствами.
Перед тем, как окончательно уйти к любовнице, муж сделал самый верный и «правильный» вывод, что я – самое пустоголовое, самое бесхребетное и скушное существо с коровьими глазами; такое же тупое, как носок валенка.
И вот теперь, после развода я осталась практически ни с чем… Нет, крыша над однокомнатным семейным очагом имелась, было из чего поесть, на чём – спать, что надеть, но вот меня в этом мире больше не существовало! Остался один «пшик» от той красивой и весёлой молодой женщины, которая пять лет назад вышла замуж по великой любви за самого удивительного, самого-самого, единственного в своём роде мужчину.
Этот уникум, вместе с поделенным скарбом и ключами от машины унёс мою душу, и жизнь для меня закончилась. Можно было справлять юбилей, а точнее говоря – поминки по безвременно ушедшей Любви и загубленной молодости, а также по доверию ко всем мужчинам на свете.

Я шлялась по квартире непричёсанной, неприкаянной, в полинявшей рубашке и старых мужниных трико. Эти составляющие гардероба мой милый оставил со словами: «Отдай дворнику Петровичу или выкинь, а то у меня в чемодан не влазит».
С мазохистским наслаждением я вдыхала запах нестиранных вещей «бывшего», и этот аромат был для меня в тысячу раз приятнее аромата «Коко Шанель №5».
Ночью, обессиленная от сакраментального вопроса «кто виноват и что делать?», я горько рыдала в рубашку бывшего супруга…
После пары месяцев такой жизни я похудела до состояния анорексички, подурнела до неузнаваемости и сделала единственно «правильный» вывод – муж прав!
Я – никто, ноль без палочки, бесхребетная амёба, тупая овца и курица неизвестной породы.

Иногда трёхлетнему сынишке ненадолго удавалось отвлечь меня от тяжёлых мыслей о прыжке с крыши дома, но по ночам я с удвоенной силой впадала в депрессию...
В той, счастливой, замужней жизни, у меня были подруги, по крайней мере, мне так казалось. С Иркой и Наташкой мы ходили в кафе, вместе отмечали праздники, делились секретами.
Ирка работала в нефтяной компании и получала такую зарплату, что завидовала сама себе. А Наташка… Наташка имела свой салон красоты, и на этом, собственно, можно поставить точку – и так всё понятно.
После того, как супруг хлопнул дверью так, что на пол посыпалась штукатурка, покрыв пол в прихожей белой мучнистой взвесью, я поняла, что в душе, среди пустоты и вакуума, всё же есть одна десятая часть Ирки и одна десятая часть Наташки. Но Иркина десятая часть улетучилась быстрее, чем газ – из бутылки «Аква минерале». Ирка, в свете последних событий, побывала у меня дважды, и дала два дельных совета: первое – заняться сыном, второе – найти нового мужика.

Первый совет отпал сам собой, потому что сынишку забрала моя мама, сказав, что я не совсем адекватна и вернёт внука только тогда, когда я «переболею разводом».
А по поводу мужчины… Ну уж нет! У меня на них теперь стойкая аллергия, и вообще - настоящие чувства доводам разума не подвластны!
А ещё Ирка сообщила, что буквально на днях улетает во Вьетнам, так что, извини… Оказалось, Вьетнам не так уж и близко - на расстоянии примерно десяти световых лет от Земли, поэтому Ирку я больше не видела. Возможно, заблудилась где-то между Кассиопеей и Созвездием Льва, а может, осталась во Вьетнаме – бурить новую нефтяную скважину.

Другая десятая часть в лице подруги Наташки вращалась со мной на одной орбите чуть дольше Ирки. Наташка буквально силком затащила меня в свой салон красоты, покрасила, стильно постригла, в общем, сваяла из меня то, от чего я шарахалась несколько дней, не узнавая своё отражение в зеркале. Там, в зеркале, появлялась вовсе не я, а какая-то разбитная, вульгарная девица с выбритым виском с одной стороны и рваными чёрными прядями – с другой. Брови Наташка мне покрасила так щедро, как будто я – самурай, готовый сейчас же совершить обряд харакири. А ещё Наташка посоветовала мне купить лабутены и джинсы с рваными коленками, но я разозлилась и послала Наташку очень далеко. Наташка из этого «далека» почему-то не вернулась, видимо, на лабутенах по нашим разбитым дорогам добираться довольно проблематично…

Когда все способы были исчерпаны (как то: советы мамы и подруг, снотворное и музыка, просмотр мелодрам и медитация) я пошла на крайние меры! В соседнем супермаркете купила бутылку хорошего коньяка и впервые в жизни зарядила организм спиртным «под завязку».
Утром в каждом моём глазу было минимум по пять звёзд, а выхлоп изо рта убил наповал муху, притулившуюся к оконной раме, а унитаз (ужас!) не успевал накачивать в сливной бачок воду в ответ на позывы моего желудка.
Мне не оставалось ничего другого, как подняться на крышу нашей семиэтажки…
Вялой дрожащей рукой я нажала кнопку вызова лифта, а потом этой же дрожащей рукой сбила замок с двери на чердак. Вспугнув стайку голубей, я на четвереньках, обдирая колени, подползла к краю бордюра… О, боже!
Я глянула вниз: голова закружилась, меня затошнило с новой силой. Почему-то в голову пришла дурацкая мысль: «Где тут знакомый Карлсон, который живёт на крыше?» Знакомый, разумеется, не лично, а благодаря книге Астрид Линдгрен…
Ветер трепал пряди моих чёрных волос, холодил выбритый висок… Вообще-то я от природы – практически блондинка. Милые ямочки на щеках, небольшая, но красивая грудь, рост – метр пятьдесят в прыжке. А вот глаза – да! – глаза действительно коровьи. Беззащитные, карие, с длинными, загибающимися вверх, ресницами…

Вчера, чисто случайно, встретила своего бывшего с новой пассией. Он – словно гангстер из плохого американского фильма – в кожанке, джинсах и ботинках с металлическими шпорами. Она - кукла Барби, тонконогая, с пергидрольными волосами, достающими почти до «пятой точки», с накачанными губами и пучком перьев в обоих ушах – то ли клипсы, то ли серьги. Я вспомнила, как при виде «сладкой парочки», меня откинуло назад, и какой-то сердобольный дяденька, оказавшийся поблизости, обеспокоенно спросил:
- Девушка, вам плохо?..

- Девушка, вам плохо? – вновь спросил тот же дяденька. Или это – совсем другой мужчина?
Я разлепила глаза и попыталась сфокусировать зрение – надо мной низко наклонясь, стоял дворник Петрович. В его седой бородке я разглядела сухую травинку. От Петровича пахло выхлопными газами улицы и дешёвыми сигаретами.
- А я смотрю – девчонка на крыше. Думал, мерещется… Ты что удумала?
Петрович укутал меня, словно ребёнка, в свой старый поношенный пиджак, а потом неуклюже погладил по волосам. Я расплакалась так, как будто наступил Апокалипсис. Навзрыд…
- Ну, вот и хорошо, - сказал Петрович. – Вот и славно.
Я улыбнулась сквозь слёзы:
- Вы похожи на Карлсона.
Петрович, конечно, удивился, но деликатно промолчал.
Был он худым, сутулым, с яркими васильковыми глазами на загорелом лице и ранней проседью в чёрных волосах.
Петрович оказался «настоящим полковником»: он побывал в горячих точках страны, вернулся домой, развёлся с женой по причине адюльтера со стороны супруги, оставил ей и дочери квартиру, и, чтобы получить новое жильё, устроился дворником.
Петрович сказал, что чёрный цвет меня старит, что «были б кости, а мясо нарастёт», что сынишка очень похож на меня, а ещё – что глаза у меня очень красивые – коровьи.

Прошло временя, и мы с Петровичем подружились. Он ни разу не вспомнил про случай на крыше, а я – тем более. Оказалось, нас с Петровичем объединяет одна любовь на двоих - любовь… к мультфильмам! Нашим, отечественным, добрым и наивным мультикам! Мы втроём – я, Петрович и сынишка – пересмотрели заново «про попугая Кешу», «мальчика по имени Маугли», «крокодила Гену и Чебурашку», и конечно – «про Карлсона».
А когда Петрович узнал, что я пишу стихи, то командным голосом потребовал:
- А ну-ка, прочти что-нибудь…
Я прочла Петровичу стихотворение «Две фарфоровые чашки»:

С тобой у нас вечерний разговор…
Ты любишь чай с малиновым вареньем;
Как сиротлив в закатном свете двор –
Как будто мир со дня его творенья!

Ты пьёшь из блюдца, а на блюдце – скол,
И чайный аромат, как осень, терпкий,
Роняет сад на колченогий стол
С глухим ударом спелые ранетки.


Похолодало… Кончен разговор…
У павших яблок – запах зрелой бражки,
А на столе, забвению в укор,
Остались две фарфоровые чашки.

Он немного помолчал, потом попросил «давай ещё»… потом – «ещё»…
Я читала Петровичу стихи, а он слушал и задумчиво кивал головой…
- Слушай, ты – талантище! Не бросай, слышишь? Пиши!
А, уходя, добавил:
- Я намного старше тебя… Не обещаю тебя рассмешить, но могу поплакать вместе с тобой.
Я сказала, что такое мне предлагают впервые и обещала подумать…

Сынишку я забрала домой.
- Мам, а почему ты дядю Сашу называешь Карлсоном?
Я пожала плечами:
- Так сложилось исторически.
Что будет дальше – не знаю и загадывать не хочу. Даже если «Карлсон» не состоится в моей жизни, то я переживу это, потому что я научилась быть самодостаточной и сильной. Потому что жизненная ситуация и участие Петровича в моей жизни помогли мне понять самоё себя, заглянуть в самую суть. Благодаря Петровичу я научилась писать стихи намного лучше. Он – мой критик, мой благодарный слушатель, моё вдохновение. Я верю Петровичу, потому что у него – отменный вкус! Он говорит, что никогда раньше не встречал никого красивее меня.
Мои светло-русые волосы, наконец, отросли, я набрала в весе и теперь не напоминаю «скелет с подиума». И – самое главное!.. Встречаясь со своим отражением в зеркале, я нравлюсь себе, верю в себя, люблю себя! Потому что я поняла простую вещь: муж может бросить, ребёнок когда-нибудь вырастет и покинет отчий дом, подруги и коллеги поменяют интересы и отойдут в сторону…
Я поняла, что главный человек в моей жизни – это я!
Я поняла простую истину: не нужно делать себя рабой другого человека, сливаться с ним окончательно, потому что если этот человек уйдёт, то станет невыносимо больно. Быть самодостаточным – вот что важно! И я усвоила эту святую правду, как «дважды два - четыре». Теперь я точно знаю, что никогда не брошу самого близкого человека – себя самоё. Потому что если я брошу себя, то у меня никого на белом свете не останется…
Потому что я у себя – одна!
Кто-то звонит в дверь…
На пороге – Петрович, с букетом ромашек:
- Слушай, я тут подумал…
- Я согласна, Саша!
Точка отсчёта
Если тебя не будет, если не станет меня,
На Земле – не убудет, не иссохнут моря.

Ничего не изменится под шатром облаков:
Колесить будут мельницы и стрелки часов…

Точка отсчёта, и миг невозврата,
Путь от Востока и до Заката.

Но всё – для чего-то, но всё – не случайно.
Точка отсчёта… Жизнь – это тайна!

Радость творенья духа – в телесном!
Жизнь – уравненье с одним неизвестным…

Вновь за окном воробьи:
«Чвить» да «чвить»!
Только одно
В жизни дано –
ЖИТЬ!
Память о лете
Солнца ржаная коврига,
Неба холщёвого - край…
Там, за околицей, рига,
Луг и ромашковый рай.

Изб разномастное стадо,
Дрёмы полуденной тень…
Много ль счастливому надо?
Много ли надо теперь?

Крыш разноцветных скорлупки,
Вязь и орнамент плетня;
Трубы печей – самокрутки,
Редко в июле дымят.

Стриженый ёжик покосов,
Поля духмяная марь…
Как торопливо и босо
Детство уносится вдаль!

Рыжее стадо коровье
Пьёт небеса из реки,
Жалит до боли, до крови
Память всему вопреки.

Жалит сильнее, чем овод,
Пытку её – не унять…
Глупый, наверное, повод –
Детство своё догонять!

Там, в непролазной чащобе
Сонных и старых ракит,
Бьётся, как сердце меж рёбер,
Памяти чистый родник.

Помню: оскоминой – щавель,
Первой черёмухи цвет…
Память меня возвращает
В лето, которого нет.
Чакра счастья
Чуток сон Восьмого марта!
В доме – дрёма… Солнца – всклень!
Нараспев мурлычет мантры
Мне за окнами капель:

И про солнце в жёлтой майке,
И про лотоса цветок…
Странный случай – только в марте
Я не женщина, а йог!

Мне поёт весна про чакры,
Про асану, третий глаз…
Ветер южный - терпкий, чайный
Стукнул в форточку, смеясь!

Открываю чакру сердца –
Птица счастья бьётся в грудь,
От весны – не отвертеться,
Синий март – не обмануть!

- Стала «йогнутой» немного, -
Муж сказал и вышел вон.
Март... Восьмое… Солнце… Йога…
Отзвук счастья – славный «ом-м-мм»!

* мантра - набор звуков на саскрите
* чакра - психоэнергетический канал в теле человека
* асана - положение тела в йоге
* третий глаз -узловая точка энергетического поля
* звук "ом" - сакральный звук, изначальная мантра
Женщины и кошки
А кошки бывают разными,
Здоровыми и заразными,
Случаются кем-то потеряны,
И часто бывают беременны,
Дворовые и домашние,
Спокойные и бесстрашные…
По зову кошачьей крови
Все кошки рожают в любви!

Все женщины разные очень,
У каждой - особенный почерк,
Привычки, пристрастия, вкусы,
Различные минусы, плюсы...
У каждой - задумки свои,
Не все зачинают в любви!

А кошки, известное дело,
Детишек заводят умело,
Рожают здоровых котят,
Когда очень сильно хотят,
И ходят брюхатые кошки
С глазами, огромнее плошки,
Счастливые с лап до хвоста,
Не кошки – сама милота!
И греют колени у той,
Что гладит животик рукой...
Вкусные слова
Слов на свете много очень,
И конечно, это – плюс!
Можно вместе, если хочешь,
Их попробовать на вкус…

Например, такое слово,
Всем известное – «апрель»,
От него так вкусно, словно
Ешь конфетку карамель!

А бывает всё иначе,
Неуместно, невпопад -
И слова, бывает, плачут,
И слова подчас грустят…

Слово горькое – «горчица»,
Слово кислое – «кислица»,
А солёное – изволь! –
Это слово «антресоль».

Все слова, оговорюсь,
Очень разные на вкус!
Есть словечки пресные
И не интересные:

Скука, серость и тоска
Дырка старого носка…

Спорить всё же нет нужды -
Все слова для нас важны,
Чтобы всем, без исключенья,
Рассказать про ощущенья!
Бессонное
Смотрит в окна бессовестно
Несусветная рань,
Под присмотром бессонницы
Алым вянет герань.

Ночь помятой страницею
Облетает к ногам…
Сон мой, вязанный спицами,
Разошёлся по швам.

Громко тикаю ходики,
Ночь к утру – холодней…
Мы как будто заложники
Всех бессонных ночей!

А за стёклами мутными
Новый день – налицо,
И летят незабудками
Звёзды к нам на крыльцо.
Метаморфозы любви
Внезапно, вдруг любовь настигла нас,
С души снимая старый грубый наст,
Верша свой суд играючи и просто,
Снимая ржавчину, и плесень, и коросту,
Неся о чувствах свежий нарратив,
Иную суть, и смысл, и заботу -
Так скальпель хирургический в два счёта
Вскрывает язву или же нарыв…

На счастье вдруг, а может, в наказанье
Нам сделала Любовь кровопусканье!
И новых чувств - летящий водопад,
Кипящей магмы - новая лавина…
Весенних луж - разлив, размах, путина;
Горячий вихрь – как страстный саксофон…

Давным-давно был пройден Рубикон -
Когда сгорали мы в горниле страсти
(Любой костёр от времени погаснет!)
И всё, что нам теперь с тобою нужно –
Не страсти жар, а трепетная дружба…
И вот уж юноша не мне несёт мимозы!
Весна. Цветы. Любовь. Метаморфозы…
Психологические этюды
Бывает, по воле случая, в силу жизненных обстоятельств, теряем мы мыслительную способность, способность анализировать. Случается это тогда, когда душа не способна нести тот тяжкий груз испытаний, что свалился на хрупкие плечи.
По этой причине от тех, кто потерял разум, остаётся лишь видимая глазу оболочка, нашпигованная бредовыми идеями, извращёнными понятиями, фантазиями и абсурдом.
И там, на дне разума, как на дне глубокого колодца, едва виден отблеск зари и чистого неба, ясного незамутнённого сознания, но стоит только опустить в колодец ведро, всколыхнуть водную гладь, как запляшут блики-чёртики рябью по воде, поднимут на поверхность со дна мутную взвесь. И окажется набранная вода для питья непригодной, и постигнет разочарование того, кто потревожил журавель, опуская в колодец ведро.
Впрочем, те престранные люди, о ком пойдёт речь ниже, такие же, как мы, только их реальность несколько отличается от нашей…

ЧЁРНЫЙ ЯЩИК

Словно огниво, чиркает обувь полоумной старухи о шероховатую поверхность асфальта, высекая неприятные для слуха звуки - «ширк-шорк», «ширк-шорк».
Старуха давно согнулась под грузом прожитых лет, но голова ещё гордо откинута назад, как тогда, в молодости, когда вместо засаленной фуфайки – модное пальто, вместо калош – туфли на каблуке, вместо дырявого платка – кокетливая шляпка.
Мимика у бабки подвижная, как у мартышки, что корчит рожицы посетителям зоопарка. Правда, улыбчивый тонкогубый рот съехал немного вправо и вбок, и это особенно бросается в глаза, когда старуха смеётся.
Разбрызгивая слюну и активно жестикулируя, за пятнадцать-двадцать минут, поведает старушка первому встречному нехитрую свою биографию – от рождения и до последнего замужества. А дальше – тишина, как будто и не было у неё жизни после…
- Первый мужик трактористом был, пил-гулял, колотил нещадно, и всё норовил по голове да по голове... Кричал: «Всю дурь из твоей башки, Манька, выбью!»
Второй на скотобойне работал. Тоже пил безбожно… Бывало, зайду к нему на работу, а он тушу разделывает. После выпьет, и окровавленными руками закуску хватает...
Третий – рохля-рохлей, каких свет не видывал! Энтого я сама колотила, всласть накуражилась! На кой, скажи мне, вместо мужика – половая тряпка?..
А четвёртого мужика подружка увела закадычная. Недолго голубки миловались – тока от меня сбёг, тут же вскорости и сдох, собака. Так ей и надо, подружке-то…

Старуха хватает меня за пуговицу пальто и тянет к себе, дышит жарко, горячо. Дух от бабки доносится специфический: скисшего молока, лука и протухшей рыбы. Я в ужасе отшатываюсь…
- Погоди, друг ситный, ишшо не всё рассказала… Я ж красавицей была, кавалеров – тьма-тьмушшая!
- Пора мне, - я пытаюсь вырваться из лап старухи.
Широкая ладонь, с грязным ободком вокруг ногтей, словно клещами, вцепляется в воротник пальто.
- Женат? Баба есть?.. Все мы бабы – твари подколодные!
Вокруг нас с бабкой образовалась зона отчуждения – прохожие, дабы не быть втянутыми в неприятную ситуацию, спешно пробегают мимо.

Я, наконец, вырываюсь из её клешней и торопливо перебегаю улицу на красный глаз светофора. Меня всё ещё преследует скрипучий звук старческого голоса и неприятный запах…
Оглянувшись, вижу, как худая согбенная фигура, шаркая калошами, устремляется прочь. За ней, словно собака на привязи, царапая асфальт пластмассовым брюхом, ползёт ящик, доверху набитый барахлом.

Я знаю: куда бы ни шла старуха, в любое время суток, в любое время года, ящик, как преданный пёс, привязанный к руке длинным джутовым поводком-верёвкой, тащится следом.
«Ширк-шорк», «ширк-шорк» - как старые, давно знакомые друзья, перекликаются между собой ящик и калоши...

Зимой, когда выпадает снег, ящик, поскрипывая, легко катится за бабкой. Летом – сложнее, старухе приходится прилагать усилия, чтобы тянуть за собой всякую дребедень: пустые бутылки, старые мешки, рванину и ещё бог весть чего...
Бабкино «приданое», если присмотреться, вовсе не хлам!
Это – её несостоявшаяся жизнь, нескладица, несуразица, маразм и нелепица.
Не раз пытались пристроить Марию в приют для престарелых, только не поддалась старуха, обругала врачей, социальных работников, президента и иже с ним. Со временем отступились от бабки – пускай, мол, живёт, никому в конце концов, не мешает, сама себя обслуживает…
Так и таскает бабка Марья за собой короб. А что поделаешь? Короб – это самое ценное, что у неё осталось.

РАИСА
Рая - не такая, как все, она необыкновенная, не от мира сего.
Ни один прохожий не заговорит с нею на улице, не спросит: «Как дела, Раиса? Как поживаешь?» А не спросит потому, что знает – женщина не откликнется.
На Рае – неизменный бесформенный плащ и капор, натянутый на голову так низко, что не видно глаз.
Когда-то Раин, красиво очерченный и говорливый рот, теперь закрыт крепко-накрепко, будто сейф в банке. Раиса почти разучилась говорить.
Её сторонятся взрослые и боятся дети, лишь бездомные животные льнут к Рае, ища в ней поддержку и опору. Каждому она подарит и тепло, и внимание, каждого накормит и приласкает.
А как Рая любит птиц – не передать!
Воробьи и голуби вьются у Раиных ног весёлой галдящей стайкой, хватая чуть ли не с рук куски булки. Рая, улыбаясь, сыплет птахам хлеб, и, скормив до последней крошки, начинает счёт: раз, два, три…
Рая считает птиц долго и скрупулёзно, сбивается… и вновь начинает сначала.
Ей нравится пересчитывать не только птиц, но и количество листочков на дереве, проезжающие мимо машины, торопливых прохожих.
Когда-то, будучи девушкой, Рая схоронила маму, и отец, большой выпивоха, после похорон жены окончательно спился, отправившись вслед за супругой в заоблачные дали. А ещё немного погодя, Рая схоронит единственного брата, которого случайно, а может быть и нет, пристрелят друзья-наркоманы…

Нет, Рая сдалась не сразу!
Она пыталась выжить в человеческой среде, быть не хуже других: работала в банке (в отделе кредитов), а после того, как уволили - техничкой в школе, посудомойкой.
Та боль, что скопилась внутри, стала прогрессировать и рваться наружу, и это стало заметно окружающим.
Однажды, к несчастью, у Раи обнаружили рак. Женщина долго боролась за жизнь, и всё-таки победила болезнь, сумев пережить и этот страшный удар Судьбы…

Рае дадут инвалидность, и останется она в четырёх стенах одна-одинёшенька, без друзей, родных и работы. Тихий Раисин голос люди станут слышать всё реже и реже, пока женщина окончательно не замолчит, как будто никогда и говорить-то не умела…
У Раисы, не так давно, появились вдруг дальние родственники. Говорят, они присматривают за больной то ли из-за чувства сострадания, то ли из-за квартиры, находящейся в самом центре города. Раю это не интересует, потому что главное для неё – пересчитать птиц, облака, цветы на клумбе, и, конечно, обязательно покормить беспризорных животных, ведь они – такие беспомощные и так сильно нуждаются в Раиной помощи.

БЕЗУПРЕЧНАЯ ЖЕНЩИНА

С прекрасной фигурой, всегда опрятная и улыбчивая, Ольга Петровна неизменно вызывала у окружающих чувство симпатии.
Застать её дома было довольно сложно: партсобрания, командировки, совещания… Ольга Петровна была не «только честью и совестью» эпохи, но и всего провинциального городка.
Безупречный костюм, умеренный макияж, приятные манеры – всё было хорошо продумано, взвешено, подогнано, подшито и приглажено - не подкопаешься!
Когда Ольга Петровна, летящей и гордой походкой, шла по улице, за ней тонким, но ощутимым шлейфом, тянулся аромат хорошего парфюма.
Ольга Петровна была на хорошем счету у начальства, той незаменимой правой рукой, исполняющей обязанности начальника отдела кадров.
Звёзд с неба не хватала, зарплату имела достойную, но, как известно, и на старуху бывает проруха, а в самом красивом яблоке может оказаться червоточина… Такой червоточиной в безупречной репутации Ольги Петровны в действительности являлся муж-недотёпа… Нет, не о таком она мечтала в юности!
Потенциальный супруг должен был иметь, как минимум, портфель директора местного маслозавода, или председателя парткома. Однако судьба распорядилась иначе, и вместо директора маслозавода Ольга Петровна заполучила в мужья обычного работягу, токаря высшего разряда, родила ему двух детей и продолжила трудный путь по карьерной лестнице…
Чем дольше супруги жили вместе, тем более заметной глазу образовывалась пропасть между ними, и, дабы не мешать жене блистать в обществе и вести полубогемный образ жизни, токарь-неудачник покинул этот мир в полном расцвете лет. Ольга Петровна, в сорок с небольшим, осталась вдовой, с двумя «гирями» на руках – дочкой и сыном.
С трудом оправившись после потери кормильца, Ольга Петровна, тем не менее, не перестала являться образцом для окружающих: также тщательно подбирала косметику, делала маникюр, стильно одевалась. Казалось, ничто не изменилось в жизни и характере женщины настолько, чтобы могло вызвать недоумение, но…
Первыми почувствовали неладное дети Ольги Петровны - однажды они заметили, как из заботливой, хотя и вечно занятой матери, Ольга Петровна превратилась в монстра, в «двуликого Януса». Те издержки характера, что до поры до времени таились, спали в тёмных аллеях души, словно чудовища, вышли наружу.

Пропасть между Ольгой Петровной той, бывшей и настоящей стала настоль велика, что дети, почувствовав неладное, закрылись от матери на все невидимые крючки, запоры, замки, коды, подобрать ключи к которым не представлялось возможным.
Те качества и издержки характера, которые Ольга Петровна тщательно закрашивала, утаивала, маскировала, держала в тайне, стали явными и неопровержимыми, словно улики – в архивно-следственном деле. Гордыня, зависть и лицемерие проявились в характере Ольги Петровны с невиданной мощью.
Отсутствие тепла, взаимопонимания, разговоров по душам сделало взаимоотношения детей и матери невыносимыми, если не сказать – невозможными.
Дочь, едва оперившись, вылетела из холодного родительского дома и вскоре поставила в паспорте отметку о скоропалительном замужестве.
Сын, несмотря на уговоры матери, подался к чёрту на куличики – на заработки в Магадан.
Ольга Петровна осталась в опустевшем доме совершенно одна…
Она по-прежнему улыбалась окружающим, была корректна, блистала на совещаниях в президиуме, ходила так, словно несла на голове корону, но за видимой благопристойностью уже чувствовалась надломленность, порочность, дефективность.
В скором времени соседи на своей шкуре ощутили метаморфозы, произошедшие с Ольгой Петровной.
Она, словно красивые, но неудобные туфли, сбрасывала маску доброжелательности, величия, превращаясь на глазах в злобную ворчливую каргу, едва вернувшись с работы.
Ольге Петровне не нравилось в соседях буквально всё: как вымыты в подъезде полы, как громко смеются дети из квартиры через стенку, как соседский кот демонстрирует своё пренебрежение.
Ольга Петровна не ленилась указывать каждому на недостатки: этот – неряха, тот – пьяница, а этот – тунеядец.
Спустя немного времени, у Ольги Петровны не осталось ни подруг, ни хороших знакомых, ни приятельниц, с которыми можно было бы поговорить о детях, внуках или о погоде…
Кто-то из соседей открытым текстом посылал Ольгу Петровну туда, куда Макар телят не гонял, кто-то перестал с ней здороваться, но все были единодушны в решении – прекратить с Ольгой Петровной всяческие отношения, так как общаться с ней стало мучительно тяжело и неприятно.

Ситуация достигла апогея тогда, когда на службе Ольге Петровне тонко намекнули, что государство в её услугах более не нуждается, поэтому быстренько спровадили на пенсию, не дав поработать ни одного лишнего дня.
В этот непростой для Ольги Петровны период очень кстати вернулся домой блудный сын, и Ольга Петровна всю нерастраченную активность направила на него: бесконечные нравоучения, упрёки, завышенные требования, манипуляции - «ты не любишь мать как дОлжно любить» - обрушились на бедную голову молодого человека и, наконец, сделали своё чёрное дело – сын стал выпивать, а потом и вовсе уходить в длительные запои.

Казалось, Ольге Петровне этого и было нужно: тогда она преображалась, обретая утерянную почву под ногами, власть, ощущая свою правильность, значимость, непогрешимость – «я же тебе говорила, я же тебя предупреждала, а ты мать не слушал!» Ольга Петровна читала сыну нотации точно так же, как читала их много-много лет назад мужу: ты – неудачник, ты – не состоятелен, ты – никто.
Примерив на себя роль судьи и ощутив её сладость, Ольга Петровна вновь поднималась в собственных глазах, питая внутреннее ненасытное «я» чувством превосходства и эгоизма.
Дочь Ольги Петровны не наученная ни любви, ни уважению к мужчине, вскоре развелась и вернулась в родной дом.
- Ты сама во всём виновата, я же говорила, я же предупреждала, так тебе и надо! – такими словами встретила мать родную дочь и зачислила её если не во враги, то, по меньшей мере, в недоброжелатели.
Война, объявленная Ольгой Петровной не только миру, но в первую очередь самой себе, набирала обороты…
Успешно освоив технику манипуляции и эксплуатации окружающих, Ольга Петровна не пренебрегала лишний раз использовать любые средства для достижения желаемого: она могла сказаться больной, несчастной, жалкой, обездоленной, и очень часто ей удавалось обмануть окружающих.
Женщина перестала воспринимать шутки, а весь окружающий мир виделся ей только в негативном цвете. Ольга Петровна ежедневно закатывала детям скандалы, получая от этого неимоверное удовольствие - это было явно написано на её горделивом и недовольном лице.

Никогда не отличавшаяся щедростью, с годами Ольга Петровна стала до невозможности, до оскомины, до невообразимости ужасной сквалыгой.
Две страсти стали властителями её характера: присвоить то, что плохо лежит, а ещё - страсть к накопительству, но главный конёк – осуждение всех и вся - всё-таки остался в приоритете…
Увы, теперь от Ольги Петровны не чувствовался флёр дорогих духов и хорошей косметики, теперь от неё доносится неприятный душок низменных чувств, страстей и желаний!
На лице её навсегда застыло выражение лёгкой брезгливости и высокомерия, женщину давно не интересуют окружающие, потому как место в её сердце занято только одним-единственным человеком – ею самой…

За долгую жизнь Ольга Петровна мало кому протянула руку помощи, а если такое и бывало, то в далёкую пору наивной молодости. Ольга Петровна всегда наверняка знала, с кем дружить: с главным врачом поликлиники, с заведующим районо, с завскладом…
А вот родственники у Ольги Петровны, к сожалению, сплошь и рядом оказались непорядочными людьми, поэтому она прекратила всяческие контакты с сёстрами, с племянниками и с тётками, потому как она, Ольга Петровна, из всех – самая высоконравственная, самая порядочная женщина!..

Лишь встречая бывшее начальство, Ольга Петровна вспоминает про свою прежнюю роль, натягивает на лицо улыбку и подобострастно раскланивается, чтобы позже, где-нибудь на лавочке у подъезда, рассказать о том, что везде, куда ни плюнь, сплошные жулики и воры, и бывшее начальство, безусловно, в их числе…
Ольгу Петровну жаль той жалостью, какой хочется пожалеть больных проказой, хочется, да страшно – а вдруг и к тебе эта проказа прикипит?
Но самая большая беда заключается в том, что Ольга Петровна ни в коей мере не считает себя больной, и уж тем более – прокажённой.
У неё на этот счёт по-прежнему своё собственное мнение, конечно же, отличное от нашего с вами.

МАЛЕНЬКИЙ ЧЕЛОВЕК

Маленькому человеку не просто выжить в громадном и чудовищно неуютном мире. Его самая большая мечта – стать выше ростом, значимей, весомей, стать заметнее.
У Маленького человека кое-что имеется за душой: образование, жизненный опыт, родственники, друзья, небольшой, но уютный угол.
Но что прикажете делать, если душа у Маленького человека – душа ребёнка?
Тот, кто давно повзрослел, смотрит на Маленького человека и искренне удивляется: «Ты - какой-то не такой! Пора, брат, взрослеть».
Маленький человек кивает в знак согласия: я и рад бы, да не получается!
Раноповзрослевшие не отказывают себе в удовольствии дать какой-нибудь дельный совет: женись, купи велосипед, квартиру, дачу, закончи курсы…
Маленький человек только пожимает в ответ плечами: наверное, надо, только – зачем? – меня всё устраивает.

Довольно часто Раноповзрослевшие обращаются за помощью именно к Маленькому человеку, потому что знают – он никогда не откажет! Или почти никогда, за редким исключением. И плату за свою помощь он не возьмёт. Повзрослевшие знают: только позови Маленького человека, и он прилетит на помощь незамедлительно, как Карлсон, Робин Гуд или Бэтмен…
Но когда Основательноповзрослевшие решат, наконец, свои проблемы, они вновь говорят Маленькому человеку: «Нет, ты живёшь не правильно! Надо жить не так… Надо копить деньги, чтобы купить квартиру, дачу… Надо взрослеть! И вообще, тебе надо было родиться не мужиком, а бабой»…
Давноповзрослевшие такие толстокожие – ну прямо как носороги! А Маленький человек – тонкокожий, и поэтому чужое горе липнет к нему, как банный лист – к телу. Именно поэтому у Маленького человека совершенно не остаётся времени для себя…

Со временем Маленький человек научится лгать, но не ради собственной выгоды, а потому, что так легче выжить среди взрослых. Он и вправду Маленький человек, метр с кепкой, худенький - как подросток.
Он, конечно, сильно обижается, когда кто-то из Повзрослевших снисходительно говорит:
- Эй, сгоняй-ка за сигаретами… Эй, Маленький человек, принеси-ка лопату.
Но виду обычно не подаёт…
Доброты Маленького человека хватило бы на несколько таких вот взрослых и целеустремлённых, поэтому он так одинок, ведь доброта – товар штучный.

Когда-то на Руси таких, как он, называли «юродивыми», считая, что у них обязательно должен быть изъян или психическое расстройство. И лишь немногие знают о том, что Маленький человек скрывает истинную доброту своих помыслов…
Маленькому человеку практически не интересны земные «блага»: накопительство, стяжательство, корысть, зависть, вот потому для большинства он - «чудаковатый», «ненормальный»…

Женщины, что попадались на пути Маленького человека, часто сердились на него и говорили:
- Ты – тряпка! Ты должен быть мужиком, а ты – тряпка.
Тогда Маленький человек старался не быть тряпкой, он старался стать грубее, эгоистичнее, самоувереннее, но у него это плохо получалось, потому что Маленький человек слишком жалел женщин, слишком любил детей, слишком уважал старших.
Однако он не был безгрешен, как может показаться на первый взгляд: Маленький человек мог уйти в длительный запой, и вообще – наломать целую поленницу дров!
Но тьма не может полностью поглотить свет, если света слишком много…

Присутствия Маленького человека в обществе особо не замечали: да, есть такой – неприметный, невзрачный, несостоявшийся, не повзрослевший… и ещё много эпитетов с приставкой «не».
И лишь когда Маленький человек пропал из вида, из зоны досягаемости, общественность всколыхнулась:
- Вы не знаете, куда пропал Маленький человек? Он обещал наколоть дров… А мне - поставить баню… А мне – вспахать огород.
Увы, Маленький человек исчез из поля зрения окружающих легко и незаметно, как будто облачко - в ясный июльский день…
И тут Раноповзрослевшие забили тревогу, и вдруг поняли простую вещь: хороший человек – это, конечно, не профессия, это – призвание.
Это - талант, встречающийся в наше время не так уж и часто.
Но ведь известно: Земля наша держится на трёх китах - доброте, отзывчивости и искренности. Не так ли?
А вращается потому, что живут на ней такие вот неприметные, но такие необходимые всем нам Маленькие Человечки.
Песнь Моргианы
(по роману А. Грина «Джесси и Моргиана")

Помнишь ли, милая Джесси,
Как с ночи и до утра,
Нам с тобой пели песни
Вёсен шальных ветра?
Ненависть – вот отрада! –
Слышишь меня, сестра?
Каплю смертельного яда
Выпить тебе пора…

Я красоту проморгала,
Когда её Бог раздавал…
Имя моё – Моргиана,
Вместо улыбки – оскал…
Несправедливость эту
Терпеть больше нету сил!
Уеду в «Зелёную флейту» -
Твой образ давно постыл…
Женственна и прекрасна,
Голос, улыбка, стан…
Считаешь, что я ужасна? -
Значит, твой час настал!

Бейся в руках, синичка,
Словно в когтях орла;
Младшенькая сестричка -
В цепких объятьях зла…

Расколется надвое небо,
Разверзнется вскоре земля…
Твоя кареглазая Ева
Не зря ненавидит меня:
Чувствует внутренним зреньем
Мою настоящую суть!
Давно я борюсь с искушеньем
Прервать твой подлунный путь.

Ах, как же я смерти алчу!
Так будь же ты проклята мной…
И взвою, и громко заплачу,
У гроба фальшивой слезой.
Только бы не уличили –
Жандармы и доктора…
Место твоё – в могиле,
Младшенькая сестра.

Ржа разъедает сердце,
Противоядья – нет!
Я приоткрыла дверцу -
Тьма пожирает свет…

Великолепное средство –
Яд!.. Так пей его всласть!
Завтра вступлю в наследство:
Деньги, мужчины, власть.

Где же ты, милая Джесси?
Тренькнул дверной звонок…
Я не допела песню -
Горло обвил шнурок…
А помнишь, милая Джесси,
Как с ночи и до утра,
Нам с тобой пели песни
Вёсен шальных ветра?
Злоба - моя отрада!
Слышишь ли ты, сестра?
Ненависть - капля яда,
Значит, и мне - пора…
Выборы в Джунглях
Однажды в Джунглях, средь дерев,
Где правит грозный мудрый Лев,
Прошла молва, что царь зверей
Не проживёт и пары дней -
В осанке нет величины,
И дни владыки сочтены…

Все зашептались там и тут,
Что в Джунглях выборы грядут…

Орлы кричали с высоты
Гортанно, весело, азартно,
Что место царское вакантно,
И тот, кто носит чешую,
И кто с рожденья носит шкуры –
Пусть выдвинет кандидатуры,
И вся проблема – недолга!
Пускай копыта и рога,
Клыки и когти, и иголки
Поставят крест на кривотолки…

Как сладко всё же слово «власть»,
Да как бы с властью не пропасть!..

- Я – царь зверей, - сказал Удав,
Все нормы здешние поправ.
- Какой ты царь! – воскликнул всяк. –
Обычный серенький червяк.
И Слон трубил от возмущенья,
Обычай дедовский храня:
- Я первый здесь - на трон царя!
А злобный толстый Носорог
Подвёл логический итог:
- Да, чтоб вам всем, ядрёна мать! -
Меня должны короновать…
Рычал и Тигр не понарошку
И рвался неспроста в боИ…
Ему сказали:
- Ну-ка кошка,
Умерь амбиции свои!

А две забавные Гиены,
Осознавая факт измены,
От Льва прилюдно отреклись
И в дружбе Тигру поклялись;
И резал слух шакалий вой:
- Долой царя, долой, долой!

Лишь Пака, Антилопы, Зебры
Напрасно не трепали нервы,
Ведь знает каждый Бегемот –
Что не в чести простой народ,
Ему, народу, всё равно,
От чьих клыков однажды пасть,
От чьих когтей, рогов пропасть,
Но в то же время без царя
В огромных Джунглях –
Не прожить!
Народу без царя – нельзя,
Мятеж и смута могут быть!..

Как часто мы легко и сдуру
(Так говорит о том молва)
Легко и быстро делим шкуру
Ещё живого, кстати, Льва…
А мнений в Джунглях – тоже тыщи,
Но от добра - добра не ищут!

И лишь Орлы над головой
Парили гордо и надменно,
Они сроднились с высотой,
Взирая на борьбу презренно…

И быть бы драке, быть войне,
Ведь власть – она всегда в цене! -
Но тут над Джунглями возник
Царя зверей утробный рык,
И каждый, кто так жаждал власти,
Захлопнул алчущие пасти,
И тот, кто проклинал царя
Безосновательно, зазря,
Умерил пыл, умерил страсть,
И прекратил борьбу за власть…

Пусть хватка у царя - не та,
Но лучше мир, а не война,
А Львов (об этом Джунгли знают!)
На переправах не меняют.
Время меняет грим
(под впечатлением спектакля "Бумбараш", Самарский ТЮЗ)

На подмостках театра – время…
Гуляй, босота, уважь!
Радостью беременея,
Гляжу спектакль «Бумбараш».

Люди да дни – лихие,
Шашка, наган, картуз,
Коней, одержимых стихией,
Пришпорил Самарский ТЮЗ.

Горчащий привкус «какавы»…
Оружие – на изготовь!
В лучах переменчивой славы –
Белая-красная кровь.

Строили мы да построили
Новый прекрасный век…
Винтик в машине истории –
Маленький человек.

Знамёна – иной окраски,
А правда в миру – пилигрим;
Время сменило маски,
Время меняет грим.

Эх, судьба Бумбараша!
Будто бы всё – вчера…
Вращает история наша
Мельницы жернова.
ШАГИ ВСЛУХ
Шёл обычный тихий снег,
Мир большой шагами меря,
Шёл обычный человек,
Ни о чём не сожалея;

То ли циник, то ли так –
Незадачливый прохожий,
Неприкаянный чудак –
Образ, в общем-то расхожий.

Шли вдвоём не торопясь -
Человек и снег-тихоня,
И была меж ними связь –
Ощущение покоя.

Каждый думал о своём:
Человек – про человечность,
Снег – про неба окоём
И загадочную вечность.

Снег нашёптывал о том,
Как же время быстроного:
Вот снежинка… мокрый ком…
Снеговик… ручей… дорога.

День погас, истаял свет
Вдаль ушёл за снегопадом,
Хорошо, когда есть след
Чей-то близко, рядом-рядом.
Загаданное счастье
Крещенский вечер… Месяца рожок
Повис над засыпающей деревней,
Из труб печных струится вверх дымок,
А синий сумрак приобнял деревья.

Не спится Тане… Кружевной чепец
Копну волос в крахмальной пене спрятал;
Ах, если бы приснился молодец,
Приславший к Тане после Пасхи сватов!

А пламя свеч на сквозняке дрожит
(Наверно ставни не прикрыла няня),
На образах крещенский свет лежит,
Крестится трижды пред лампадой Таня;

У изголовья ставит табурет,
А на него – кувшин святой водицы,
И тихо шепчет: суженый, мой свет,
Приди во сне, я дам тебе напиться!

И снится Тане: вот она идёт,
Покачивая бёдрами, к колодцу,
А ей навстречу, улыбаясь, тот,
О ком вздыхала, сидя у оконца…

На Троицу гуляли всем селом,
Татьянин смех летел по переулку,
Ходило солнце в небе колесом,
А сон на Святки оказался в руку!
И падал новогодний снег
Он падал – новогодний снег,
Я шла под покрывалом ночи,
А шедший встречный человек
Как будто был знакомым очень.

А тот, что рядом шёл со мной,
Скрывал лицо от снегопада;
И лился свет над головой
От фонарей, идущих рядом.

Он падал – новогодний снег,
Из прошлых зим и зим грядущих,
Казался близкий человек
Мне встречного ничуть не лучше.

Прохожий поднял воротник,
Ускорил шаг – спешил куда-то…
Он наступил – короткий миг
И сожаленья, и утраты.

А не чужой мне человек,
Он рядом шёл, сутуля плечи,
И падал новогодний снег,
И нам укрыться было нечем.
Про Жирафу
Сварила кашу из топора –
Садись да кушай,
Расскажу тебе сказку
(Давно пора!)
Ты ешь да слушай…

Жила-была Жирафа,
Меньше нашего шкафа,
Голова да рожки,
Тонкие ножки,
Вдоль по Африке ходила,
По-жирафьи говорила.

У Жирафы шея длИнна,
Чуть замёрзла – и ангина!
Наконец, связали шарф,
Подходящий для жираф:
Зебры, тигры, даже львы –
Все старались, как могли.

Что за чудо – этот шарф,
Он длиннющий, как удав!
И теперь Жирафа в гости
Ходит в тёплом шарфе с тростью.

Тут и сказочке конец!
Скушал кашу?.. Молодец!
Земеля
Нехитрый деревенский быт…
Печной дымок молозивом сочится;
В холодной полудрёме месяц спит,
А ночь с небес летит бесшумной птицей;

И даже снег летит не торопясь,
И не спеша стучат дожди по кровле…
Ещё крепка с природой сущей связь,
Ещё крепки родительские корни;

Ещё хозяйки ставят самовар,
По-чёрному в субботу топят бани,
Борща хлебают ароматный взвар,
И варят холодец в чугунном чане.

Нехитрый быт, нехитрое жильё,
Не райские, я точно знаю, кущи!
Бескрайних нив не вспахано жнивьё,
Заброшены и фермы, и конюшни…

Здесь в местном храме крестят ребятню,
Всем миром провожают на мазарки,
В седьмом колене помнят всю родню,
А в День победы пьют под «Марш Славянки».

Не суетливы, кряжисты, просты,
И твердолобы, и наивны – тоже,
Чтят праздники, дни скорби и посты,
Властям не верят (истина – дороже!)

Не видят дальше собственной межи,
Не любят город – что там не видали?
Лытают от беды и от нужды…
Но из нужды – оно пока едва ли!

Деревня – быль, отрада, явь и боль,
Кто твой селянин – дурень, небожитель?
Родной земли пшеничный хлеб да соль,
Земеля мой - обычный сельский житель.
Лесничий Лукоморья
Под развесистой сосною,
Где прохлада – круглый год,
Жил да был один учёный,
Очень добрый умный Кот.

Каждый житель Лукоморья
Мог прийти к нему с бедой –
Леший с дивною Русалкой
И Кощеюшка с Ягой.

Мудрый Кот всегда поможет
И на всё найдёт ответ:
- Где ночует Змей Горыныч,
Сколько Черномору лет?..

У Кота – своё подворье,
Есть и ульи, и родник;
Ходит он в фуражке синей,
Потому что он – лесник!..

Вот Яга на ступе мчится:
-Котик, милый, помоги,
Окаянные туристы
Ельник ночью подожгли!

Кот, не медля ни секунды,
В ступе с Бабою Ягой,
Мчится к другу на болото:
-Эй, дружище, Водяной!

Громко булькнуло болото,
Зашумел листвой камыш:
-Я буль-буль, варю бульоны,
Ну чего ты так шумишь?

- Ой, касатик, собирайся,-
Встряла Бабушка Яга.
И добавил Кот сердито:
- Лес горит, поля,луга!..

Ох, и страху натерпелся
Хулиганистый народ –
Вдруг у них над головами
Закружился «вертолёт»:

Бабка ступой погоняет,
Кот кричит "злодеям – бой"!
А на землю – ливень с градом,
Постарался Водяной!..

А однажды, тёмной ночью,
Филин трижды прокричал,
Он охранником исправно
При лесничем состоял:

- Угу-гу! Скорей! Тревога!
Браконьеры рыщут здесь!
Есть у них ружьё большое
И капканы тоже есть.

Зверь лесной забился в норы:
Ёж, лисица и енот…
- Кто звонит?
- Алло, Бессмертный?..
Это я, лесничий, Кот.

Защити, Кощей, раздолье –
Реки, рощи и луга,
Из родного Лукоморья
Прогони скорей врага!..

Ох, и шумно было ночью!
Месяц скрылся за утёс –
Видно, сильно испугался
Он кощеевых угроз:

- Как достану острый меч я,
Порублю всех сей же час,
А пока что, негодяи,
Получите каждый… в глаз!..

Улепётывали в страхе
Браконьеры - стар и мал,
Был у каждого под глазом
Фиолетовый фингал!..

Как-то раз, в чащобу леса
Заявился лесоруб,
Был с природой слишком дерзок,
Был к деревьям слишком груб.

Он размахивал железным
Топорищем на ходу;
Белки тотчас сообщили
О разбойнике Коту:

- Ой, беда, беда, Лесничий,
Горе беличьей семье!
Рубят ели, губят сосны…
- Срочно Лешего ко мне!

Леший, старый и косматый,
Долго бороду чесал:
- Я возьму его измором,
Чтобы лес не обижал!

Заманю его в болото,
Заплутаю все пути,
Чтоб не смог домой дорогу
Он обратную найти!..

Горемыку-лесоруба
Отыскали через день,
А косматый старый Леший
Обернулся снова в пень...

В Лукоморье всё спокойно –
Тишина и благодать!
Под реликтовой сосною
Кот ложится почивать:

То ли песенку заводит,
То ли сказку говорит,
Только Леший тихо бродит:
- Пусть Лесничий крепко спит!
Пряла, пряла матушка
Лунный круг – оладушком,
Звёзды светят ярко…
У оконца – матушка,
С золочёной прялкой.

Колыбель качается
Ночью тёмной длинною…
Нить не истончается,
Держит пуповиною.

Держит подле, рядышком
Ангела-кровинушку…
Пряла, пряла матушка
Для меня судьбинушку.

Мати, мамо, матушка,
Радость бесконечная!
Люли-люли, ладушки –
На любом наречии.

Слово – тёплым катышком,
Будто хлеб из печки…
Говорю я: «Матушка,
Ангел мой сердечный!»

Солнышко весеннее,
Детство непорочное,
Берега кисельные,
А река – молочная…
Поздравление от Свинки с Новым годом


Я – забавная зверушка,
До чего же хороша!
Хвостик, розовое брюшко,
И весёлая душа!

Восхитительная Хрюша,
Любо-дорого смотреть:
Юбка модная из плюша,
Туфли - просто обалдеть!

И пускай кружат снежинки,
И пускай метель метёт,
Поздравление от Свинки
Я дарю вам в Новый год:

Чтобы жили вы без злобы,
Не грустили никогда,
Чтобы были все здоровы
И сегодня, и всегда!

И не ссорьтесь понапрасну,
И миритесь – насовсем!..
В этот праздник – светлый, ясный
Я желаю всем-всем-всем!
В Австрию!
В АВСТРИЮ!

Вот уеду завтра в Австрию
И останусь навсегда!
Там условия прекрасные -
Горы, реки, города.

Там корове фиолетовой
Снятся Альпы в летний день,
Там австриец в шляпе фетровой
Пьёт любимый горький эль.

Научусь я жить безбедственно,
Научусь, как фрау, жить!
И легко и непосредственно
По-немецки говорить.

Золотая крыша Инсбрука
Будет мне слепить глаза,
А ночами, хоть и изредка,
Станет сниться Бирюса...

Я по улице Терезии
Не спеша, пешком пройдусь,
Голова - трезвее трезвого,
В голове - всё та же Русь!

Вот уеду завтра в Австрию -
На Европу посмотреть...
Там бы жить себе да здравствовать,
Но в России - умереть...

В ГОРАХ

Альпы спят. В ежовых рукавицах
ели держат белые снега...
Мне б на этот день облокотиться,
мне б запомнить горы навсегда;

чтоб смотреть, как с высоченной кручи,
рыхлым телом сотрясая склон,
снежная лавина сходит тучей,
к небу вознося угрюмый стон;

чтобы воздух, вспоенный сосною,
пить глотками, обжигая рот
или под отвесною скалою
разглядеть, как "эрика" цветёт;

подсмотреть, как стайками олени
к озеру на водопой спешат...
Мы с тобой на фото не стареем -
здесь, в горах, часы идут назад.


В ПРЕДМЕСТЬЯХ ВЕНЫ

До колик – в пальцах,
До боли – в венах,
Мне розы снятся
В предместьях Вены;

И ночь не скроет
Душевной муки –
Шипы до крови
Мне ранят руки;

И брызжут слёзы,
Цветам во благо,
Питая розы
Солёной влагой…

А здесь, в России,
Скрипят морозы
И синий иней
Укрыл берёзы;

И пахнет утро
Дымком и сеном…
А мне как будто
Приснилась Вена:

Её пейзажи
В прованском стиле...
А снег лебяжий
У нас, в России.
Капли звёздного дождя
Звёздный коврик у дверей. Лунный свет.
Позабытый на гвозде макинтош.
На паркете звёздной лужицы – след…
Сыплет небо над Землёй звёздный дождь!

Не спасает от него даже зонт,
Просто тихо по дороге бредёшь...
Звездопадный бродит рядышком фронт,
Поспевает в поле звёздная рожь.

Капли звёзд – как изумруды в траве!
Звёздный ливень над планетой звенит…
Так стрела поёт в тугой тетиве,
Так звучит сердцебиенье Земли.

Мир давно промок от счастья насквозь!
Небеса на Землю льют звёздный взвар,
И земная всё же вертится ось,
А на ней игрушкой ёлочной – шар…

Говорят, что мир не нов под луной:
Речка, поле… и поёт в роще дрозд,
Но сегодня мир вокруг – золотой,
Над Землёй пролился ливень из звёзд!